casino siteleri
quixproc.com deneme bonusu veren siteler
porno
betticket
deneme bonusu veren siteler
deneme bonusu veren siteler
royalbeto.com betwildw.com aalobet.com trendbet giriş megaparibet.com
en iyi casino siteleri
deneme bonusu veren siteler
deneme bonusu veren siteler casino siteleri
casibom
deneme bonusu veren siteler
deneme bonusu veren siteler
beylikduzu escort
Z-Library single login

Владимир Гусаров. Фрагменты из воспоминаний (вторая половина 1980-х)

 Владимир Гусаров. Фрагменты из воспоминаний (2-я половина 1980-х)

Владимир Гусаров

 

Фрагменты из воспоминаний*

(Иерусалимский журнал. 2008. № 27)

 

* От редакции: За день до сдачи номера мы узнали о кончине Александра Исаевича Солженицына. В архиве нашего товарища, летописца правозащитного движения в Советском Союзе Владимира Гершовича сохранился черновик воспоминаний Владимира Николаевича Гусарова о его встречах с А. И.

Приводим фрагменты этого черновика, датируемого публикаторами второй половиной 80-х. В известной книге Гусарова “Мой папа убил Михоэлса” об упомянутых встречах рассказано несколько по-иному. Однако различия в описании происходивших событий имеют, на наш взгляд, гораздо большее отношение к механизмам памяти, природе художественного творчества и искусству редактирования, чем к биографии писателя А. И. Солженицына, значение которого для российской культуры не нуждается в комментариях.

 

…В этом театре, в библиотеке клуба имени Горбунова, где мы базировались, я попросил экземпляр “Нового мира” с “Одним днём Ивана Денисовича”, и, читая урывками, между выходами, я не то что не был в восторге от читаемого, но понимал, что это, прежде всего, лагерный опыт, а уж потом — дарование писателя. По одному произведению трудно назвать писателя классиком, можно и человеческим документом счесть, вот он и превосходит всех живущих и пасущихся на дачах и в домах творчества. Однако именно после “Денисовича” я подписался на “Новый мир” и, лишь читая “Матрёнин двор”, уяснил, что появился классик русской литературы, а прочтя последние слова, что Матрёна и есть тот праведник, без которых не стоит село, ни город, ни вся земля наша, — беззвучно заплакал. И “Случай на станции Кречетовка” поразителен, были люди, которым он нравился больше “Матрёнина двора”, но меня сразил этот нравственный императив, а случай есть случай, хоть и типичный.

Я написал автору письмо, полное клякс и грамматических ошибок, и получил ответ, хотя в то время письма к нему исчислялись в килограммах.

Раньше мне пришлось услышать от нашей актрисы Жени Дорониной, что Солженицын странный и в то же время неприметный какой-то.

В. Гершуни, сидевший с ним в лагере, запомнил случай, когда как-то в истерике он отбросил кайло: “Не дам себя так подло убить!” Исаич подошёл к нему с широкой простецкой улыбкой:
— Чудак! Кто же так работает? Тяни резину!

…Когда его заочно принимали в Союз писателей, даже телеграммой не поблагодарил.
— А зачем этот Союз? Чтобы с читателями встречаться? Толстой в плановом порядке с читателями не встречался.

Чудак, оригинал… Не пьет, не курит, зимой много ходит на лыжах, летом и зимой физзарядка на час, безразличен к удобствам, неприхотлив в еде.

“В конце сентября буду в Москве. Хотел бы с вами увидеться”, привет и подпись. Завязалась переписка. Фотография моя ему понравилась. И он прислал свою, на обороте стояло: “В. Н. Гусарову с симпатией”.

В конце октября я получил письмо, где сообщался телефон, по которому звонить, чтобы условиться о встрече. Лишь с третьим звонком мне было сказано ровным женским голосом:
— Через час Александр Исаевич ждёт вас на телеграфе, в левом дальнем углу, я вам опишу его приметы…
— Не нужно! Я догадаюсь!
— Да нет, он очень обыкновенный (я нервно хохотнул в трубку), в сером пальто, такой же шляпе, на лбу шрам от войны…
— Нет-нет, я так его найду!
— Вы только напрасно так волнуетесь (как это передаётся?) Александр Исаевич очень простой (опять нервный смех)…

Кинулся в метро, не успев побриться и ополоснуть морду, а накануне, поздним вечером, волнуясь, выжрал бутылку коньяка, чей след просматривался.

Напялил плащ прорезиненный, разве меня заставишь стоять в очереди за нарядным плащом?

На Центральном телеграфе всматривался в каждого мужчину, но ни один не напоминал приземистого, с глубоким пристальным взглядом мученика со шрамом на лбу, и, отчаявшись, встал, где условлено.

Быстро подошёл высокий, широкоплечий, безо всякого взгляда и шрама, и звонким голосом бросил:
— Владимир Николаевич? Пойдёмте погуляем, в моём распоряжении час, затем я должен навестить вдову человека, умершего на моих руках. Но вы очень легко одеты?

Говорит быстро, звонко, двигается ещё быстрей — за час мы дошли до зоопарка, затем к Никитским, и два раза от Тимирязева к Пушкину, затем к площади Восстания и обратно.

Александру Исаевичу нужно было купить коробку конфет, и мы заходили в магазины. На площади Восстания, глядя на громадные мраморные колонны интерьера, я, чтобы показать, что тоже очень умный, изрёк:
— Это помещение строилось не для магазина!
— Почему? Именно для магазина.
— Ну да, какой-нибудь купец хотел пустить пыль в глаза? Зачем магазину колонны?
— Вы плохо знаете этот район?
— Нет, я довольно часто здесь прохожу.
— И по сторонам не смотрите? Это же типичный сталинский ампир!

Мы вышли, и только тут я заметил, что мы были на первом этаже высотного здания из построенных Сталиным в последние его годы.

Другой раз он остановился перед афишей театра “Современник”.
— Ребята чего-то хотят. Нового.

Едва не на следующий день после первой встречи я принимал Исаича у себя. Он не спешил войти в дом, узнав, что у меня есть садик, захотел в нём посидеть.
— Как не люблю я каменные коробки, асфальт, запах бензина. Люблю живую природу в любом виде… там жизнь.

Дома быстро подошёл к стеллажу, скользнул по нему взглядом, вынул самое лучшее, что у меня было — “Антисемитизм в Советском Союзе” Шварца, “Голый год” Пильняка и что-то ещё, но ни одной из них не только не попросил, но и листать не стал — он, как никто, знал, что жизнь коротка…

У пианино привычно взял несколько аккордов и тоже отошёл. Я предложил ему партию в шахматы.
— Я играл в них только в тюрьме, и то, когда не было интересных людей.

Мне предстояло играть роль “интересного человека”, в чём я, видно, не преуспел. Уже на лестнице, уходя, Исаич бросил:
— С бабушкой твоей мне хочется поговорить ещё — какая певучая речь! Мы же не говорим, а каркаем!

Хотел проводить его до метро — но он же не ходит, а бегает. Предложил ему останавливаться у меня — “Я вас стесню”.

Узнав, что за моим домом наблюдают, Исаич как-то оставил мне записку: “Ваша жизнь трудна, не осложняйте её и из-за меня”.

В Рязани Исаич жил в полуподвале, но в квартире достаточно просторной, если в ней помещались его жена Н. А. Решетовская, две престарелые тётушки, которые не оставляли его в гулаговскую пору, и два рояля, занимавшие больше половины самой большой комнаты.

Там, в рязанском доме, за обедом он откупорил бутылку польской “Вудки” (видно, в Рязань другой не завезли) и налил одну рюмку мне, другую себе, обойдя бедных тётушек.
— А вы думали, Солженицын не пьёт?

И, действительно, перед первым он хлопнул рюмку, перед вторым не стал, тем более перед третьим: “Остальное ваше”. Обед был для москвича — средней руки, уже давно Исаич приучил себя “не что есть, а как”, и водка стояла на столе из-за меня, и выпил рюмку, чтобы гость не чувствовал себя дурацки, ведь я не просто приехал, а привёз ему килограмм десять бумаги для пишущей машинки.

После обеда уложил в своей комнате и прикрыл пледом. Спать я не мог, и он дал мне почитать папку с ругательными письмами в свой адрес от лагерных надзирателей, о том как тяжело им без культуры и комфорта. И откуда им было знать, что перед ними не преступники. Исаич сел за машинку и барабанил с паузами, во время которых смотрел куда-то мимо меня и сквозь стены.

Когда стемнело, я стал собираться домой, Александр Исаевич решил меня проводить. “Зачем? Я найду дорогу. Или прогуляться хотите?” — “Ну, хотя бы и так”. Когда я втиснулся в троллейбус, он подождал, когда троллейбус тронется, затем энергично засунул руки в карманы старомодного пальто, чуть сгорбился и быстро зашагал через площадь в сторону Касимовского проезда…

 

Публикацию подготовили Владимир Гершович и Юлий Ким