casino siteleri
quixproc.com deneme bonusu veren siteler
porno
betticket
deneme bonusu veren siteler
royalbeto.com betwildw.com aalobet.com trendbet giriş megaparibet.com
en iyi casino siteleri
deneme bonusu veren siteler
deneme bonusu veren siteler casino siteleri
beylikduzu escort
Z-Library single login
deneme bonusu veren siteler deneme bonusu veren siteler
deneme bonusu
bostancı escort kadıköy escort ataşehir escort
kadıköy escort çekmeköy escort

Один век Александра Исаевича

Елизавета Борзенко

Один век Александра Исаевича

(«Аргументы.ру» http://www.argumenti.ru/publications/10291)

 

В творчестве Александра Филиппенко выдающийся русский писатель Александр Солженицын оставил заметный след. Уже не первый год актер читает со сцены его произведения. До Филиппенко это мало кто делал. С одной стороны, тексты Солженицына трудно перенести на язык сцены. С другой – писатель и сам настороженно относился к театральному творчеству.

 

- Александр Георгиевич, «Один день Ивана Денисовича» вы читаете не только в столичных театрах, но и в глубинке. Как реагирует публика на это произведение?

- Прошел год, как Солженицына нет с нами. Но интерес к его творчеству, напротив, растет. Ушел из жизни великий писатель, повлиявший на ход нашей истории. Мне кажется, только сейчас люди начинают понимать значение этой утраты. Ведь у нас в России сначала травят, ссылают, убивают. Потом возвращают, извиняются и восхваляют. Александр Исаевич был одним из немногих, кто разрушил эту традицию. После возвращения в Россию он сохранял твердость в своих оценках, продолжая полемику с властями. Каждое его произведение - серьезный исторический документ, требующий, мне кажется, большего внимания и в столице, и в провинции.

- Вашей семьи история ГУЛАГа коснулась?

- К счастью, нет. Этот репрессивный каток прошел стороной. Но я прекрасно помню, как из ссылки возвращались знакомые родителей. Они приходили в наш дом. Их провожали в столовую с абажуром, усаживали за круглый стол. А меня уводили, чтобы я не узнал лишнего. О чем они говорили, могу только догадываться. Да, еще одна примета того времени - в домашней библиотеке я находил книги. Там чернилами были зачеркнуты имена Троцкого, Зиновьева, Берии и других, кого вначале восхваляли, а потом вдруг объявляли врагами народа. Наверное, так родители подстраховывались. На всякий случай.

- Бывшие узники на спектакль приходят?

- Чаще всего мне звонили друзья и знакомые, просили заказать билеты для их детей. А настоящий бывший узник за кулисы зашел всего лишь один раз. Он только кивал головой, из-за эмоций не мог произнести ни слова. Благодарила только его пожилая жена. От нее я узнал: мужчина сидел в том же лагере, что и Солженицын, и был с ним знаком.

Такая же история произошла буквально два дня назад в «Современнике». Мы с Валентином Гафтом сыграли спектакль-гротеск о нашем поколении. У служебного входа нас ожидала пожилая женщина. Она расплакалась. А после паузы рассказала о том, что живет в Америке. Приехала в Москву, купила в кассе билет на спектакль Гафта и Филиппенко, даже не зная, о чем он. А неделю до спектакля она провела в архивах КГБ. Читала там дело своего отца, который стал жертвой сталинского террора. Поверьте, такие встречи посильнее любых рецензий! Они надолго остаются в эмоциональной актерской памяти.

- Когда в первый раз вы прочли Солженицына?

- В 1962 году. Мне было всего девятнадцать. В журнале «Новый мир» вышла повесть «Один день Ивана Денисовича». Помню свое ощущение - словно открыли форточку и пустили в комнату свежий ветер. Конечно, я тогда не до конца понимал, насколько эта повесть повлияет и на меня, и на многих других. На весь мир!

- Я знаю, что Александр Исаевич не любил, когда его произведения ставили на сцене...

- Он весьма настороженно и очень внимательно относился ко всякого рода инсценировкам. Я впервые заочно познакомился с ним в 2001 году. Тогда телеканал «Культура» собирался снять моноспектакль «Случай на станции Кочетовка». Согласование экранизации шло долго. Пришлось пустить в ход связи всех моих друзей и знакомых. В конце концов разрешение было получено с заключительной фразой: «Сокращайте, но не дописывайте!»

- «Один день Ивана Денисовича» вы исполняете третий год подряд. Как он появился в вашем репертуаре?

- Это произошло как чудо. Главную роль сыграл его величество случай. Раздался звонок из Библиотеки иностранной литературы. Мне предложили участие в некоем мероприятии: наша и чикагская библиотеки обсуждают одну книгу. Сначала был Фолкнер, а теперь читатели выбрали «Один день Ивана Денисовича». В заключительные вечера Александр Исаевич отвечал на вопросы юных американцев. Ну а мне предложили почитать главу из его книги. Не раздумывая, ответил, что готов. Тут же позвонил Давиду Боровскому - гениальному театральному художнику. Мы договорились о встрече, и в одну из ночей она состоялась. Мы с ним были знакомы еще по работе на Таганке. Решили читать все произведение - от начала до конца. Он спросил, нужен ли мне стол. Я ответил: «Нет». Ведь Иван Денисович как встал в 5 часов утра, так и не присел до самого отбоя. И только в конце эта фраза Солженицына: «Засыпал Шухов, вполне удоволенный... Прошел день, ничем не омраченный, почти счастливый».

И вот что Давид придумал. На сцене - огромная карта ГУЛАГа с обозначением лагерей, рассыпанных по всей территории Советского Союза. А рядом - табуретка, бутылка из-под кефира. В ней - букет из трех колючих проволок. Давид собирался добавить и другие детали, у нас с ним была назначена встреча. Но увы: эта дата совпала с его поминками... Год спустя, уже на сцене театра «Практика», я продолжил работать с его сыном Александром. И он мне придумал удивительно точную и правильную световую партитуру. Она вносит в спектакль нужное напряжение, а мне дает удовольствие от работы.

- Солженицын видел ваш спектакль?

- К сожалению, нет: уже был болен. Но вернемся к началу. Вечер в Библиотеке иностранной литературы прошел с успехом. В первом ряду сидела его жена Наталья Дмитриевна. После спектакля мы долго с ней беседовали. Бесконечная ей благодарность!

- Получается, что писатель был знаком со спектаклем по ее рассказам...

- Да. Позже Наталья Дмитриевна передала мне от него книгу с автографом: «Александру Георгиевичу Филиппенко - попутного ветра!» Потом она еще не раз смотрела «Один день...» и делала очень точные замечания. Ну, например, «меньше графики, Александр, больше акварели. У Шухова нет готовности к восстанию. Внутреннее смирение, но при глубоком чувстве достоинства. Такое «тихое достоинство», ковыль клонится, но не ломается». Я только отшучивался. Говорил, что наш ректор Щукинского училища Борис Евгеньевич Захава поставил бы за это зачет по режиссуре.

- Несколько раз с этим произведением вы выступали в лагере за колючей проволокой...

- Вы имеете в виду мемориальный музей-лагерь «Пермь-36»? Как только спектакль появился в моем репертуаре, мне действительно позвонили из Перми и попросили приехать к ним. Это был последний лагерь, где сидели советские политзаключенные. Только кустики на территории стали погуще. Взошли даже какие-то бледные цветочки... Чем-то это напоминало мой пионерский лагерь 1950-х годов. Но глянул чуть дальше - вышки, колючая проволока, бараки, настоящая пилорама... И тут же сцена, которую соорудили специально для конференций и выступлений.

Это ни с чем не сравнимое ощущение! Я читаю: «А от вышек дальних вдоль зоны хо-го сколько топать!..» Поднимаю руку, и она точно указывает на реальную вышку, на которой еще недавно стояли надзиратели и на которую смотрели политзаключенные. А сейчас Филиппенко читает на сцене в зоне Солженицына! Вот какие «сцепления»!

- Театр политический и театр реальный сомкнулись...

- Я предполагал такую ситуацию. И ради этого ощущения дважды ездил в Пермь. В Москве спектакль идет в театре «Практика». В финальной сцене, когда прожектор подсвечивает карту ГУЛАГа, я выхожу в зал и вместе со зрителями смотрю на карту. Никогда не требую и не прошу, но всегда вижу, что зрительный зал встает, как при минуте молчания.

- На ваших спектаклях много молодежи. Как она реагирует?

- Я специально спрашивал у моего хорошего знакомого (он привел жену и дочь). Дочь потом говорила: «А не все так, как бабушка с дедушкой рассказывали». Мой товарищ пояснил: родители его дожили до наших дней, и сталинский террор их, к счастью, не коснулся. Но главное, что потрясло его дочку, - когда к карте ГУЛАГа я положил цветы, которые подарили зрители. Дочка ему сказала, что это был самый сильный эмоциональный момент, как будто это цветы ото всех, кто находился в зале. С одной стороны, как дань памяти. А с другой - как просьба простить, если сможете... И, помолчав, еще добавила: «Жить сегодня невозможно без того, чтобы не знать, как тогда было».

Иногда после спектакля я читаю еще из Солженицына: «Через робость нашу пусть каждый выберет - остается ли он сознательным слугой жизни или пришла ему пора отряхнуться честным человеком, достойным уважения и детей своих, и современников!»