casino siteleri
quixproc.com deneme bonusu veren siteler
porno
betticket
deneme bonusu veren siteler
deneme bonusu veren siteler
royalbeto.com betwildw.com aalobet.com trendbet giriş megaparibet.com
en iyi casino siteleri
deneme bonusu veren siteler
deneme bonusu veren siteler casino siteleri
casibom
deneme bonusu veren siteler
deneme bonusu veren siteler
beylikduzu escort
Z-Library single login

Олег Павлов. «Один день Ивана Денисовича» как христианское послание миру

 Олег Павлов. «Один день Ивана Денисовича» как христианское послание миру

Олег Павлов

«Один день Ивана Денисовича»
как христианское послание миру

(Перемены: Толстый веб-журнал. 2013. 15 февр. URL: http://www.peremeny.ru/blog/14207)

 

Это будет не доклад, и даже не речь — это размышления, и я выписал для себя только цитаты, чтобы быть точным. Конечно, «Один день Ивана Денисовича» — это литературное произведение. Но называя его посланием я хочу сказать о Мысли, вложенной в написанное: о главной мысли Солженицына, на мой взгляд, современниками его и нами всё же до сих пор непонятой.

Да, советское общество после публикации этой повести должно было испытать потрясение, переосмыслить прошлое, прийти хоть к какому-то правдивому пониманию своей истории. Но свойство советских людей, о котором говорил сам Солженицын — их слепота. Не знали, не слышали, не видели — и вдруг увидели, узнали, услышали, хотя Солженицын с клеймом «антисоветчика» очень скоро стал изгоем этого общества. И вот до сих пор видят в его фигуре какого-то борца с «тоталитарным режимом», хотя коммунизм был ему отвратителен своим безбожием. Это христианский прежде всего писатель, но при этом мирового зрения. Вот такого христианского мирового зрения, которое было в русской литературе только у Достоевского.

«Один день Ивана Денисовича» — совершенно открытая христианская проповедь. Я не знаю, может быть Хрущев спал в начале и в конце, когда ему читали, и проснулся только на моменте, когда клал Шухов бойко кирпичи, но ничего зашифрованного в ней совершенно нет. Солженицын бесстрашно, свободно, открыто говорит именно о христианстве. И главный смысл этой вещи — конечно, вопрос о Боге.

Какое мы можем вспомнить советское произведение в русской литературе после большевиков, в годы вот этого безбожия, где бы цитировалось Евангелие открыто? Только у Николая Островского, по-моему, в «Как закалялась сталь», страшась расстрела, будущий советский святой бормочет «Отче наш…» — да ведь и спасается. Пусть бы и было советской литературой забыто о вере. Но если не верили Булгаков, Шолохов, Пришвин, Платонов, Шаламов… Почему же в этой первой повести — да ещё на «лагерную тему» — автор её вдруг открыто пишет, что русские люди забыли, какой рукой креститься, но, и забыв как, в бараках-то крестятся, молятся, говорят именно о Боге… И вот бы что воспринять как чудо, что услышать: эту молитву. Но не услышали — ни тогда, и ни сегодня. Повесть открывается цитатой из апостола Петра. Я приведу ее: «Только бы не пострадал кто из вас как убийца или вор или злодей или как посягающий на чужое, а если как христианин, то не стыдись, но прославляй Бога за такую участь». Это фактически эпиграф к «Ивану Денисовичу», немножечко, может быть, автором спрятанный. Но именно в этих словах — начало ко всему действию. И после совершенно открыто: спор на лагерных нарах Алёши-баптиста с Шуховым… О чём же?! О вере, о Боге! Как и финал повести — это открытый разговор о Боге, то есть открытый для читателя, разумеется. Даже имя это — Алёша, оно должно напомнить читателю другого, Алешу Карамазова, и другой спор. Солженицыну не было ближе писателя, чем Достоевский. Если Александр Исаевич хотел опереться на чью-то чужую важную для себя мысль, то всегда опирался на мысли Достоевского — и вспомним, какого бы ещё русского писателя точно так страшилась советская власть?

Так вот, Алеша. Но почему баптист? Наверно потому, что Солженицын хотел показать все-таки христианское разномыслие. Он хорошо понимал, что, конечно, в лагерях сидели святые люди, и такие как Флоренский, и мог бы изобразить образ такого священника. Но всё же дает характеристику, что был он как парторг, этот Алеша, то есть говорил как бы прописные истины. И вот я хочу напомнить, когда Алеша убеждает Ивана Денисовича в необходимости молитвы, и тут произносится Шуховым в ответ, что до Бога письма доходят как по тюремной канцелярии. Это вопрос века, собственно говоря, вопрос века, когда говорит опять же Иван Денисович, что в Бога-то я верю, но я не верю в ад и рай, вы мне этого не предлагайте, потому что и выжить по Божьим-то вашим заповедям нельзя, а как по ним живут, он, Шухов, давно забыл.

Все вещи сказаны, сказаны жестко Солженицыным. И более того, в то время, когда эту повесть воспринимают как разоблачение сталинского деспотизма, Солженицын показывает, с другой стороны, жесткий закон лагерного выживания. В этом и поэтика вещи, когда переходит действие как бы от одной лагерной заповеди к другой, и каждая кончается «а иначе подохнешь», «а иначе подохнешь». Вот так вот двигается по одному дню Иван Денисович, тем жив, что их исполняет. И эти законы выживания уже диктуются не деспотизмом какой-то власти, а деспотизмом масс, самих лагерных масс, которые привело в движение только это безбожие и необходимость выжить. Это законы выживания — но не жизни. И тут возникает понятие Солженицына «лишь бы существовать». Он выскажет его в целом о мире, в котором стало целью только это же: лишь бы существовать, как думает Иван Денисович своё — «лишь бы не сдохнуть».

Первое отрытое обращение самого Солженицына к миру — это его Нобелевская лекция. Она сознательно связана с «Одним днем Ивана Денисовича». Вступление похоже на фрагмент из повести — но вот вдруг сказано несказанное: «В томительных лагерных перебродах, в колонне заключенных, во мгле вечерних морозов с просвечивающими цепочками фонарей подступало нам в горло, что хотелось бы выкрикнуть на целый мир, если бы мир мог услышать кого-нибудь из нас».

Тогда, в 1972 году, он еще не лишен советского гражданства, что важно, и еще не выслан из страны… И мир замер — разве же не так — в ожидании сенсации. Но начиная с вопроса о том, чем может помочь литература сегодняшнему миру, Солженицын дает свою характеристику его состояния. Первое, говорит как об опасности о глобализме… Говорит, что облик и будущее этого мира оказались в руках ученых — но ученые не несут никакой нравственной ответственности. В то же время мировая политика беспринципна — и это утверждение звучит жёстче всех писем его открытых к советскому правительству, цитата: «Корыстным пристрастием большинства ООН ревниво заботится о свободе одних народов и в небрежении оставляет свободу других». Мир услышит: «Но для целого человечества, стиснутого в единый ком, такое взаимное непонимание грозит близкой и бурной гибелью. Оно требует миллионных жертв в нескончаемых гражданских войнах, оно нагруживает в душу нам, что нет общечеловеческих устойчивых понятий добра и справедливости». И это клеймённый-то «антисоветчик» скажет, обращаясь от имени миллионов погибших в лагерях: «Писатель — не посторонний судья своим соотечественникам и современникам, он — совиновник во всем зле, совершенном у него на родине или его народом».

Это, конечно, не удивляет даже, а потрясает — настолько мысль его опередила время… Но если сказать, что и Нобелевская лекция — это послание, то объяснялся Солженицын с миром как христианин. Вот он говорит: «Слова отзвучивают, утекают как вода без вкуса, без цвета, без запаха, без следа». Но в конце: «Одно слово правды весь мир перетянет».

Сенсации не произошло, в Солженицыне узрели самозваного пророка, не понимая, что он прежде всего мыслитель — а мыслью его движет христианское слово правды. Но это христианской мыслью своей оттолкнул он, конечно, западное общественное мнение и поэтому оказался чужд своеродной интеллигенции, сказав же: «Вера в России испарилась из кругов образованных».

Солженицын говорил, что если какие-то революции в будущем возможны, то они должны быть нравственными. В общем, такая нравственная революция, на самом деле, и произошла. Этой нравственной революцией оказалась его повесть. В нашем мире с ее открытым смыслом, и в то же время, с новым смыслом, христианским, она, конечно, будет и будет жить. Идея Александра Исаевича, как я ее чувствую, понимаю: что мир кончается, потому что прекращается человеческая молитва за мир, то есть сознание своей ответственности за происходящее. И последние его слова — это слова о том, что если мир погибнет и мы сами его потеряем, то в этом будем виноваты только мы. Это понятие совины как ответственности, а совести как боли за совершенный тобой грех — были главными в мировоззрении Солженицына, и он их отстаивал собственной верой, хотя выводы его о трагедии XX века кажутся безнадёжными.

Взаимное истребление…

Мир, подчинённый законам выживания…

ЛЮДИ ЗАБЫЛИ БОГА.

ЛЮДЯМ УКАЗЫВАЛОСЬ ВЫЖИТЬ ЗА СЧЁТ СМЕРТИ ДРУГИХ.

Но вспомним мы тот день, когда правильный зек — ни разу не согрешив, кроме как спрятав в рукавице обрубок пилки — молится на шмоне. Молится — и проскакивает в зону, спасённый… Повесть эта сама как молитва. Молитва о русском человеке. Пусть же она хотя бы не забывается — и живёт в нашей благодарной памяти.