casino siteleri
quixproc.com deneme bonusu veren siteler
porno
betticket
deneme bonusu veren siteler
royalbeto.com betwildw.com aalobet.com trendbet giriş megaparibet.com
en iyi casino siteleri
deneme bonusu veren siteler
deneme bonusu veren siteler casino siteleri
beylikduzu escort
Z-Library single login
deneme bonusu veren siteler deneme bonusu veren siteler
deneme bonusu
bostancı escort kadıköy escort ataşehir escort
kadıköy escort çekmeköy escort

Дмитрий Быков. О Солженицыне и русском национализме

  Дмитрий Быков. О Солженицыне и русском национализме

 

Дмитрий Быков

О Солженицыне и русском национализме

(Открытая Россия. URL: http://openrussia.org/post/view/329/)

 

Горенштейн написал в 1973 году пьесу «Споры о Достоевском» — о том, как подлое советское литературоведение подменило прежние русские споры о Боге и будущем полемикой о проходимости того или иного критического текста; далее действие перемещается в буфет и переходит в драку. Наивно было бы прочитывать эту вещь как свидетельство деградации советского по отношению к русскому: Горенштейн, как мы знаем, и русское не больно идеализировал, и советское не слишком от него отделял. Интересует его не деградация, а торжество все того же подпольного типа, открытого и воспетого Достоевским; непрерывная жажда доминирования, упоение собственной мерзостью и демонический эгоизм. Семидесятые именно и были временем интеллектуального разврата, тотально победившего «Бобка» — хотя настоящий-то «Бобок» со сплошным «заголением» мы наблюдаем уже сейчас; Достоевский нужен был Горенштейну не как напоминание о рае, а как пророк ада.

Сегодняшняя полемика о Солженицыне столь же актуальна, как для 1973 года — споры о Достоевском. Конечно, уровень этой полемики демонстративно, зашкаливающе низок, но сама она полезна и симптоматична, невзирая на случайный повод. Случайностей, впрочем, не бывает. Юрий Поляков сказал несколько гадостей о Солженицыне, Наталья Дмитриевна вступилась за мужа, Поляков написал несколько гадостей в ответ Наталье Солженицыной, вследствие чего Евгению Миронову вдруг открылось, что Поляков подлец. А до этого он кто был — молодец? огурец? Это, конечно, хорошо, что Евгений Миронов не читает «Литературной газеты», оно и сон крепче, и мнение о человечестве лучше; но вообще-то для всех ее регулярных читателей, авторов и героев поляковские методы давно не открытие, а доносительский тон так даже и норма. В следующем номере ЛГ анонсирована большая подборка мнений о Солженицыне, и нетрудно догадаться, что мнения эти совпадут с поляковским. В борьбу за имя Солженицына — все-таки власовец он или наша русская гордость, — включились младопатриоты, и в первую очередь Захар Прилепин.

Прилепин в сегодняшней русской литературе не без удовольствия играет роль Максима Горького в кругу подмаксимков, как называла их тогдашняя критика: у Горького были Скиталец, Андреев и Чириков, у Прилепина — Шаргунов, Гуцко и Сенчин (последний вряд ли согласится с такой ролью, но зваться сегодняшним Андреевым, надеюсь, согласится). У Горького было «Знание», у подзахарок — «Свободная пресса». Все это люди небесталанные, а иногда так и просто даровитые, — с большинством из них я давно приятельствую, поскольку делить нам нечего, и смущает меня в их литературной политике по большому счету одно. Они сознательно или бессознательно сделали своей задачей умеренную ревизию русского национализма, который в государственном варианте очень уж бездарен и корыстен, а в прохановском начисто лишен вкуса. Прилепин и Шаргунов (последний, по слухам, уже сочинил сценарий сериала «Море волнуется» о покоренье Крыма) создают некий национализм с человеческим лицом, в азартном, веселом и зубастом варианте. Немудрено, что оплотом этого нового национализма им видится Новороссия, в меру бандитская, в меру романтическая, как Чапай или скорее Махно, равно противопоставленная и бизнесу, и продажным элитам, и западникам, и государственному официозу. Вопрос не в том, такова ли настоящая Ново­россия, — каждый видит в ней то, что хочет, а по сути собственное отражение; вопрос в том, что такая Новороссия перспективней и востребованней. Не зря она задумана писателями — Валентиновым, Березиным, — и воплощена писателем Стрелковым. Проханов не зря собирался передать Прилепину газету «Завтра» — архаике, как ни парадоксально, нужна своя модернизация. (И разве не модернизацией этой архаики были стилизации русского мо­дерна — Билибин, «Скифы» Блока, так убийственно отрицающие его же «Куликово поле»?). «Солженицын — безусловно воин, консерватор, традиционалист. Чем дальше мы будем отходить от времени нынешнего, тем лучше будем понимать, что его имя — это ещё один камень — ещё один валун в крепости нашей словесности и нашего национального духа» — так выглядит Солженицын в обновленной, модернизированной, веселой и зубастой версии.

Можно согласиться с Прилепиным в том, что сегодня Солженицын был бы скорее на стороне Новороссии, а не на проукраинских позициях; хотя и тут бабушка надвое сказала — в «Архипелаге» много сочувственного об украинских националистах, об их почти религиозной твердости. Солженицын ценил людей принципиальных и, сам националист, уважал национальное чувство в других. Однако допустим, что Крым он считал нашим и к присоединению его отнесся бы с восторгом. Примем даже как допущение его симпатию к Стрелкову — хотя Солженицын времен «Архипелага» защищал право наций на самоопределение, а борцов со сталинской империей скорее уважал. (Хорошо, пускай борьба Донецка и Луганска тоже будет реализацией права на само­определение). Но вот эта новая переоценка, переформатирование Солженицына в духе сегодняшних национальных добродетелей, — «воин, консерватор, традиционалист», — показывает, что с доктриной русского национализма у нас по-прежнему швах, а потому ожидать пришествия разагитированных ею молодых и азартных как-то не приходится.

Солженицын сегодня — как и Достоевский в семидесятые — высвечивает одну принципиальную, опасную, в перспективе так и просто губительную вещь: двуликость русского национализма, его неспособность договориться по базовым понятиям. Полемика Прилепина (и Миронова) с Поляковым — не просто спор талантов с бездарью, это бы полбеды, но именно двойственность главной концепции. Либо националисты — люди свободные и одаренные, либо сервильные и посредственные, потому что с такими удобней; либо патриотизм заключается в инициативе, либо в доносительстве. Нельзя одновременно поклоняться Ленину и Христу, Зюганову и Патриарху, но уж тем более невозможно одновременно провозглашать свободу и сервильность. Что до традиционно русских добродетелей — «воин, консерватор, традиционалист», — Солженицын и подавно имеет к ним весьма касательное отношение. Традиционалист? Но в литературе он модернист, прямой ученик Цветаевой и Замятина, создатель нового типа эпопеи, куда более радикальный новатор, нежели Дос Пассос, с которым его вечно сравнивают. Консерваторы — те, для кого даже Столыпин чересчур радикален, вон у нас Валерий Зорькин вывел революцию уже не из реакции, а напрямую из столыпинских реформ, словно забыв, что источником всяческих пертурбаций является как раз остановленная, недоделанная реформа, а вовсе не реформа как таковая. Солженицын же — ярый сторонник Столыпина и противник общины, душеспасительность которой пытался отстаивать Толстой. И если на то пошло — «Ленин в Цюрихе» не столько памфлет, сколько автопортрет, что и автор признавал не без самоиронии (а уж литературоведческих работ на эту тему пропасть). Воин? Да, но разве главной опасностью Солженицыну видится внешняя? Он прежде всего ориентирован на борьбу со страхом и рабством. Правовое государство, независимый собственник — вот опоры солженицынского мира. «При людском благородстве допустим любой добропорядочный строй, при людском озлоблении и шкурничестве невыносима и самая разливистая демократия». А что такое нынешняя Россия как не апофеоз озлобления, да и шкурничества? И Солженицына записывают во власовцы, а то и в русофобы (хотя само слово «русофобия» выдумано его когдатошним единомышленником Шафаревичем) именно потому, что он не желает видеть Россию страной рабства, страной посредственностей. «Воин, консерватор, традиционалист» триада вполне дугинских добродетелей. Солженицын — новатор, созидатель, мастер. По Солженицыну, главная опора — не на жертвенность, не на слепую веру, не на фанатизм, а на чувство собственного достоинства, столь присущее его любимым героям: кавторангу, Костоглотову, Нержину. Не давать себя нагнуть, не разрешать говорить от своего имени — вот высшая национальная добродетель; без этого ни о каком процветании говорить не приходится.

Солженицын вообще никакой не идеолог — идеи его эволюционировали, и сам он менялся («Солженицын эволюционирует, и не обязательно по направлению к небу», писал другой русский националист Андрей Синявский, выдающийся исследователь фольклора, один из творцов новой национальной мифологии, см. «Любимов»). Он, пожалуй, самая убедительная в русской культуре реинкарнация Достоевского: о типологии этой самой культуры я написал уже много и успел, наверное, надоесть читателю, но параллели уж очень разительны — не только между двумя упомянутыми нижегородцами, но и между двумя бородатыми романистами. Обоих открыли редакторы двух прогрессивнейших журналов — «Современника» и «Нового мира» (оба редактора были великими народными поэтами, хотя их тематика далеко не ограничивалась крестьянством). Оба прошли каторгу и оставили великие литературные памятники этого опыта — «Записки из мертвого дома» и «Архипелаг ГУЛАГ». Еще Лакшин заметил, что главный спор в «Иване Денисовиче» происходит «между другим Иваном и другим Алешей» — между Иваном Денисовичем и сектантом Алешкой, и это прямой ответ разговору братьев Карамазовых о Великом инквизиторе. Людмила Сараскина, биограф обоих гениев, заметила, что в «Красном колесе» действуют выросшие мальчики Достоевского. Добавьте особый интерес к еврейскому вопросу, раннее бунтарство и поздний консерватизм, — и вам станет вполне ясно типологическое сходство, общность ниши, которая (иногда против воли) втягивает русских литераторов. Раз не меняется историческая схема — откуда бы взяться новым персонажам? Достоевский дорог нам не как идеолог (никаким идеологом он и не был), а как великий исследователь бездн русской души, как образец русского человека, бесстрашного в самоанализе и пристрастного в оценках. Нам дорог в нем — как и почти во всем российском — не вектор, а масштаб. Русский — не значит консервативный или традиционный. Русский — значит масштабный, великий, доходящий до крайностей; внутренне свободный; суверенный не в геополитическом смысле, а в смысле личной совести, которую он не позволяет подменить никакой государственной доктриной. Такие русские сделают Россию великой — и к числу именно таких русских принадлежал Солженицын. Не подновленная архаика, а отважная модернизация, не война, а развитие, не традиция, а рост и обновление,— вот что такое современный русский национализм, если понимать под национализмом заботу о благе Родины. И здесь Солженицын мог бы объединить самые разные русские силы — от прозападных до почвенных.

Но пока он их разъединяет, с образцовой наглядностью свидетельствуя о глубине национальной болезни.